СПЕЦНАЗОВЕЦ В РИМСКОМ ВОРОТНИЧКЕ

Совпадения имен и названий, если что, - чистая случайность:)
И вообще - автор имеет право на вымысел:)

- Прывет! – передо мной стоял крепкий мужчина иностранного вида с темными веселыми глазами. Смотрел так, будто бы мы сто лет знакомы.
- Это отец Ярослав, - сказали мне. 
И до меня дошло. Ну конечно, мы знакомы. Лет десять назад к нам в студию заходил на кофе молодой американец. Никаким отцом он тогда и в помине не был. Он был простым волонтером, через наш Новосибирск ехал в Казахстан. Кажется, собирался поступать в монастырь иезуитов.
И вот теперь он священник, будущий директор нашей студии «Кана», по слухам.

Но что с ним стало?  Я ведь не зря не узнала его! Был стройным симпатичным парнишкой с правильными чертами  и чистой кожей, а теперь мало того что заматерел, раздался вширь – он получил лицо совершенно другого человека.
Правда, он все равно оставался по-своему обаятельным, хотя былая красота исчезла.
Что же с ним произошло?

* * *

Однажды я получила ответ на этот вопрос. Мы делали очередной эфир программы «Час с Богом» на тему «Страдание».
- Отец Ярослав, как священник, сможете перед камерой ответить на вопрос, почему человек страдает? - предложила я ему.
- О, на эту тему мне есть что сказать...
Перед камерой выступал он удивительно живо и интересно - ему действительно было что сказать.
- Почему человек страдает? - вопрошала журналистка.
- Человек страдает, потому что он – человек... Страдание есть свойство человека.
- Звучит совсем не оптимистично, - расстроилась блондинка.
- Наоборот. Когда человек принимает свое страдание или болезнь, то переходит на новый уровень. Бывает, что тогда болезнь уходит.
- У вас был личный опыт страдания?
И тут началось самое интересное:
- Да, был. Когда я только пришел в монастырь, внезапно заболел непонятной болезнью. Врачи ничем не могли мне помочь. Это была какая-то аллергия непонятно на что. Все мое тело покрылось коростами и чесалось так, что я не мог спать. Все мои планы рухнули – я лежал и болел, болел. И в один прекрасный момент я обратился к Богу: что же Ты со мной делаешь? Моя жизнь рушится!
И тут я услышал голос: а почему ты решил, что твоя жизнь – это то, что ты запланировал? Почему ты не допускаешь, что эта болезнь – это и есть твоя жизнь?  И тогда я принял свою болезнь. Я успокоился. Да, моя жизнь на данный момент состоит из болезни. Пусть так и будет... И, что удивительно, с этого момента болезнь начала отступать.

«Так вот почему он так изменился,» - сообразила я, монтируя интервью.

* * *

- Кстати, о страдании. Сегодня я служил у «белых сестер» и встретил там одного человека, - поделился однажды отец Ярослав. – Давай про него снимем сюжет! Это инвалид, но он очень радостный.

Это был первый сюжет, который мы оператором Стасом сделали вместе с новым директором телестудии отцом Ярославом.
Шел великий Пост. Мы отправились в гости к некому Игорю.
Ему лет тридцать. Когда-то он работал шофером в благотворительной организации, а потом его сильно избили. Несколько месяцев парень пролежал в коме, потом с трудом возвратился к жизни. Его карие глаза, некогда шальные, теперь смотрели в разные стороны. Говорил он медленно, с заиканием. Ходил только с помощью ходунка. И в то же время он действительно не унывал, много читал, молился, более того - мечтал поступить в монастырь. У него жили два кота – черный и серый. На окнах росло множество растений, за которыми он ухаживал.
Мы записали с ним синхрон. Я постаралась не задавать много вопросов, потому что его невнятную речь трудно было слушать.
- Игорь, что ты думаешь о тех, кто тебя избил?
- Я давно их простил. Каждый день молюсь о них, - Игорь все время улыбался.
- Какая твоя любимая молитва?
- Моя любимая молитва – Крестный Путь, - сказал Игорь. -  А любимое «стояние» - когда Иисуса прибивают к кресту.

Мы предложили Игорю съездить с нами в церковь, и он с радостью согласился. Не чудо ли, что когда мы привезли его, в храме шла молитва Крестный Путь? 
Стас подловил кадр и выстроил его таким образом: Игорь сидел за скамьей, положив голову на руки, за ним стоял отец Ярослав и смотрел на него, а община как раз молилась под любимой иконой Игоря – той, где Иисуса прибивают к кресту.

В студии я попросила отца Ярослава прокомментировать эту историю в сюжете. Несмотря на его акцент, он очень удачно выступил: фотогенично смотрелся в кадре, искренне говорил. Сюжет получился теплый и живой. Может, оттого, что Игорь ему нравился.

Игорь стал частым гостем в нашей студии – покупал себе кассеты, смотрел фильмы.
А через некоторое время Ярослав подошел ко мне и смущенно сказал:
- Меня отец Станислав предупредил, чтоб быть осторожнее с этим Игорем. Он заметил, что парень ворует книги из монастырской библиотеки. А мы такой сюжет сделали...

Он был в замешательстве. А сколько еще разочарований готовила ему "загадочная русская душа"!
А мне!

В храме ко мне подошла одна церковная бабушка и, указывая на Игоря с костылями, сказала:
- Я его вспомнила! Он тогда работал в «Каритас». Мы пришли, чтобы попросить помочь одной бедной женщине, а он перед нами дверь захлопнул! А теперь он вон какой...Так оно в жизни-то происходит!
Бабушка посчитала, что восторжествовала справедливость, и сама восторжествовала по этому поводу. А мне захотелось умереть на месте, чтобы не видеть их обоих – ни ее, ни Игоря.

* * *

Отец Ярослав носил короткую стрижку под названием «американская площадка». «Вестпойнт» - такую кличку дали ему приходские мальчишки, с которыми он играл в футбол.
В "прошлой жизни" он был кадровым военным - офицером спецназа. Закончил академию, совершил на Аляске более сорока прыжков с парашютом при температуре минус сорок, а потом - потом отказался продлить контракт.
- Я подумал, что не хочу свою жизнь тратить на то, чтобы воевать. И ушел. Оказалось, вовремя: тут начались разные заварушки. Воевал бы я сейчас где-нибудь в Ираке.

Он отправился в Магадан, «через дорогу» от родной Аляски, - вроде бы заниматься бизнесом. Пришел в приход, где был настоятелем тоже американец, между прочим, потрясающий священник.
-  Настоящее обращение у меня произошло именно в Магадане. Кроме того, там я встретил свою любовь, – интересно, что он совсем не стеснялся говорить о личном.  Любовь, кажется, была замужем, но свою историческую роль сыграла – Ярослав решил уйти в монастырь.

* * *

Интервью - это как диалог на пороге. Порой можно неожиданно услышать откровения, до которых в обычной текучке дело не дойдет.
Я брала у отца Ярослава интервью для сюжета про семинарию, где он преподавал по совместительству с руководством киностудией, и среди прочего задала дежурный вопрос, почему он стал священником.  И вот что услышала:
- Потому что моя мама, когда была беременной, посвятила меня Богу. Она мечтала, чтобы я стал священником, хотя не говорила мне об этом. Но когда я поступил в военную академию, она подумала: значит, не получилось, не судьба. Зато когда я бросил это дело и пошел в монастырь, вот тут-то она и рассказала мне все... Я сам был удивлен.
Да, оказывается, отец Ярослав – это еще одно чудо Каны Галилейской!

* * *

Священником он был классным. Но на праздничных Богослужениях никогда не служил,  потому что фотографировал. Залезал на высоту и оттуда вел фотосъемки. Это был его любимый ракурс - сверху. Его часто можно было увидеть либо под куполом храма, либо на церковной кирпичной ограде.
Это был фотограф от Бога: так умел выстроить кадр, что даже самые банальные вещи у него выглядели - «остановись, мгновение, ты прекрасно!» Свечи, людские лица, дети, бабушки в церкви – как просто было бы из этого слепить кич! А Ярослав творил шедевры.  
Иногда ему просто везло.
Множество иллюстрированных религиозных журналов напечатали такой его снимок: Магаданский католический храм на высокой горе под аркой из радуги! Неправдоподобно красиво! А не Фотошоп ли это?
- Нет! – гордо отвечал всем отец Ярослав. – Это Господь, а не Фотошоп. Был праздник освящения храма, и на небе выступила радуга. Я шел на Мессу и нес аппаратуру, как вдруг увидел радугу, остановился, выбрал лучший ракурс и снял. За эту фотографию мне дали столько денег, что я купил себе новый фотоаппарат, получше!

* * *

- У вас скоро будет новый директор, - сказал мне год назад по секрету отец Алекс, директор «Каны».
- Вот спасибо! – расстроилась я. – Этот у меня будет девятым. И начнет наступать на те же грабли, что и предыдущие, и изобретать собственный велосипед.
- Ну что вы! – успокаивал меня Алекс. – Он же фотограф.
- Фотограф, – я скептически смотрю на директора.
- Ну, понятно, фотограф – это не совсем то, что нужно для телевидения, - оправдывался Алекс. - И все-таки он хотя бы творческий человек. Это меня сюда словно с Луны спустили.

Только два директора «Каны» были профессионалами в области телевидения. Остальные – хорошо, если иногда смотрели телевизор. Да и зачем монахам телевизор? Почти как попу – гармонь!
Тем не менее отец Ярослав, в отличие от них, сам захотел работать на католической телестудии и даже сам попросился. Более того, он заранее прошел телевизионные курсы. Это обнадеживало.
Начал он за здравие: на  первом же общем собрании выразил надежду, что «сообща будем служить Господу с помощью телевидения». Но тертый народ «Каны» тут же перевел разговор на деньги. Американцев не шокируют разговоры о деньгах, и Ярослав пообещал повысить зарплату на пятнадцать процентов, невзирая на то, что зарубежная спонсорская помощь студии сильно уменьшилась в размерах.
«Наивный, он думает, что теперь за ним пойдут в огонь и в воду, - вздохнула я. – А на самом деле он дал слабину, которую ему уже никогда не простят».

Большинство сотрудников держали его за «дурака-американца», которого легко «развести на бабки», выдать легкую работу за сложную, быструю за медленную. Ярослав оказался очень внушаемым. Своего мнения у него не было. Кто последний с ним поговорит, тот и в выигрыше. На студии началась борьба за влияние на директора - в ущерб работе, разумеется.

Но, что самое плохое, наш спецназовец не отличал добра от зла.  Когда скопом били слабого, он становился на сторону сильных. Когда кого-то сообща выживали, принимал решение того уволить, чтобы "убрать проблему". Почему-то офицерское и христианское воспитание никак не сказались на его чувстве справедливости.
Однако когда он читал проповеди на Богослужении, все сразу становилось на свои места: о Христе он говорил убедительно, живо и мудро.
А на работе делал глупость за глупостью. Например, одно и то же руководящее место он пообещал сразу двум сотрудникам. Те затеяли борьбу друг с другом и вовлекли в нее других. А Ярослав даже не понял, что сам спровоцировал мышиную возню – он давно забыл, что и кому пообещал.

У него проявилась неприятная манера – подставлять. Как кому-то нужно было сообщить неприятное, он поручал это мне, а сам на это время уходил из студии.
- Скажи такой-то, что она уволена. А я пошел в семинарию – очень занят сегодня!

Как-то он пригласил на студию коллегу из Германии – фотографа Эльзу. Посмотрев «Католический Видеожурнал», та сделала несколько замечаний, довольно дельных.
- Посмотрите, как у вас одета ведущая – эту кофточку можно носить только на даче!
- А как надо? – спросил Ярослав.
- Ваша ведущая – это лицо передачи. Вам решать, какой образ Католической Церкви вы хотите представить зрителям.
- Ну, это современная церковь, оптимистичная, несущая отпечаток западной культуры… - импровизировала я по ходу.
- Тогда ведущая должна выглядеть элегантно и скромно. Возможно, костюм. И не черный, а цветной…
Ярослав взял меня за руку:
- Поговори с ней, хорошо?
В результате ведущая закатила мне истерику, якобы я к ней придираюсь. А Ярослав остался не при чем. И не в первый раз.

И вообще он странно себя вел. Я рассчитывала, что он с легкостью освоит видеокамеру, будучи высокопрофессиональным фотографом, и этим решит нам кучу проблем – не надо будет больше брать операторов со стороны, которые либо пьяницы, либо жлобы. Но Ярослав, попробовав пару раз, отказался:
- Не хочу! На фотоаппарат нажал – и кадр готов. А тут – долгая песня. У меня терпения не хватает. Я фотограф, а не оператор! Не хочу!
Все чаще он говорил это свое «не хочу!»
- Не хочу руководить студией! Найти бы профессионального телевизионщика, который бы и снимал, и имел опыт административной работы. Отдал бы все ему - и вообще тут не появлялся бы!
У меня от таких речей мурашки по спине бежали. А он и вправду нашел. Того звали Алексей.

* * *

С черными цыганистыми глазами, усатый, горластый, Алексей энергично вошел в директорский кабинет, громогласно поздоровался с Янезом, затем вплотную подошел ко мне и заглянул в глаза. Смотрел дольше, чем это прилично, затем непонятно изрек самому себе:
- Тогда сработаемся! – и снова обратился к Янезу:
- Так какие у вас тут проблемы? Сейчас разберемся! – словно он врач, а мы – больные.

Не сработалась я с ним. Сбылись мои худшие опасения: Алексей хотел верховодить, но не нести ответственность, и хорошо знал, как ее избежать. Выполнял левые заказы, а на студию приходил в свободное от них время. Умел снимать, но не хотел напрягаться для «Каны». И вообще он, как выяснилось, пришел сюда не снимать, а «отвечать» за аппаратуру, что фактически означало - уносил «на профилактику» нашу лучшую камеру тогда, когда ему лично попадался серьезный заказ. Называется "пустили козла в огород".

У него с лихвой хватило обаяния, чтобы подчинить своему влиянию женскую часть и скорефаниться с  мужской. Отец Ярослав же просто ему "отдался и приплатил", что называется.
Я, будучи исполнительным директором, сто раз пыталась объяснить директору, что происходит на студии. Тот меня словно не слышал:
- Какая ты эмоциональная! Ты – вот что: напиши мне свои мысли, я спокойно почитаю и на досуге подумаю над этим.

И я написала о той безответственности и бесконтрольности, которую он развел, отдав студию посторонним людям, которые преследуют только свои корыстные цели.
Письмо отправила по электронной почте. А себе оставила копию на всякий случай и положила в стол.

- Ко мне в руки попал ваш донос директору! – заявил мне Алексей. – Неважно, как он попал ко мне, но отныне я не хочу с вами работать!
А что Ярослав? Вот тут-то самое парадоксальное: когда он узнал о том, что сотрудники прочитали мое письмо, он на меня же и накричал:
- А зачем ты так резко написала?
- Что думала, то и написала. Я же не им писала, а вам. И вообще – это письмо у меня выкрали из стола. Разве красиво читать чужие письма?
- Да, но что же мне теперь делать! Придется тебя уволить...

* * *

Да, Ярослав решил меня уволить, поскольку вся компания во главе с Алексеем потребовала этого. Потом одумался, ко всеобщему разочарованию.
Тогда демонстративно уволился Алексей.
И отец Ярослав подал в отставку. Не справился... Не по зубам ему оказались наши люди и работа в специфических условиях России.

Но это еще не все. Епископ устроил общее собрание студии. Отец Ярослав тоже на нем присутствовал, поскольку новый директор пока не приступил к обязанностям. На меня нападали все, как один, и почему-то Ярослав тоже, да еще так рьяно и с удовольствием.
«Полтора года я пахала, можно сказать, за него, выполняла все его поручения, - и вот что вместо благодарности... К тому же он больше не директор, зачем ему это нужно? - недоумевала я. - И вообще - десять человек бьют одного, разве это нормально? Где же его офицерская честь?"

Против меня выступила ведущая, напомнив, что я к ней придиралась по поводу одежды. Ярослав промолчал...
Я с удивлением повернулась к нему:.
- Это же вы сами попросили меня поговорить с ней! Почему молчите?
Ярослав смотрел в сторону.

Сотрудники на собрании единодушно потребовали моего увольнения.
- Только директор может принять такое решение, – сказал Епископ.
- Но кто у нас сейчас директор?
- Пока что ваш директор - отец Ярослав.
- Ах, так! Завтра в десять – собрание в студии, и я приму решение! – встрепенулся Ярослав.
В общем, он предал меня... Этот замечательный священник, фотограф от Бога, обаятельный человек – предал меня.

На следующий день я не пошла на студию.
Позвонила, сказала, что плохо себя чувствую. Это было чистой правдой. Я хотела умереть, чтобы их не видеть. Всех. И Ярослава тоже. Взяла отпуск.
А когда вернулась после отпуска, на студии был уже другой директор. Вот он-то меня и уволил.

* * *

Отца Ярослава я теперь встречала только в церкви. Что самое удивительное, тот весело улыбался мне, как ни в чем не бывало. Я кое-как кивала и отворачивалась. Это было неправильно, но тогда я не могла иначе.
Помню, после Пасхальной Мессы Ярослав сквозь толпу настойчиво пробивался в мою сторону, я это видела своими глазами. Он стоял совсем близко, поздравлял всех прихожан вокруг меня, а я не смогла себя заставить даже поднять на него глазва. не то что разговаривать с ним.

А потом надолго уехала в другую страну.

Общение с друзьями и знакомыми свелось для меня к переписке по электронной почте. Как-то под Рождество я наткнулась на  его адрес, - тот самый, на который я некогда отослала злополучное письмо.
Я долго думала, потом решила поздравить и его.

Пришел ответ с поздравлением и благодарностью.
«Надеюсь, что у тебя все получится», - написал мне Ярослав.

Я тоже на это надеюсь, отец Ярослав. И  вам не болеть!

Самуи, 2008

На твоем месте

Все совпадения имен и названий - чистая случайность, если что:)




Из всех сотрудников католической киностудии Лиля явилась для меня самым большим разочарованием. Именно потому что я к ней относилась хорошо, даже слишком.


Стройная, длинноногая, зеленоглазая, с правильными чертами лица, она могла бы быть красавицей.
Однако почему-то не стала ей. Внешние причины – это землистый цвет лица и легкая кривизна ног в неудачном месте, начисто лишавшая фигуру женственности, из-за чего Лиля практически всегда носила джинсы.
Но все это мелочи.
Важней были какие-то внутренние причины, запрятанные глубоко-глубоко. Что-то в мозгу запрещало ей быть красавицей. Что - неизвестно, Лиля слыла закрытым человеком.


В приходе она охотно выполняла любые просьбы сестер-монахинь: вырубить из снега Рождественские фигурки, сделать макет приходского буклета, декорировать детскую сценку на Пасху. Она была надежной и безотказной. «Ответственный человек» - было большими буквами написано у нее на лбу.


* * *


Невзлюбила я ее гораздо раньше, чем познакомилась с ней. Да, именно в таком порядке: сперва невзлюбила, затем полюбила и в конце концов разочаровалась. А невзлюбила вот почему.


Дело в том, что на киностудии работала некая Марина, которую все увлеченно опекали. Всей киностудией мы переживали, что она не замужем, и даже уделяли этому вопросу часть ежедневных молитв перед обедом:
«Господи, просим Тебя за все дела студии, а еще – чтобы Марина вышла замуж!» - примерно так в течение нескольких лет.


Когда у Марины появился парень Сережа, все мы обрадовались, что Господь наконец-то услышал наши молитвы. Но не успели мы Его за это возблагодарить, как Лиля отбила у Марины этого несчастного.
- Лиля случайно столкнулась с ним у меня в гостях, сказала: ах, как он похож на того польского миссионера, которого я любила! затем извинилась передо мной и увела его... – плакала Марина в монтажной.
- А что этот Сережа?
- А что он мог сделать? Она вдруг стала такой красивой...
- Лиля? Красивой?!
- Как каждая влюбленная женщина, с этим ничего не поделаешь, - всхлипывала Марина. - Но если бы я с ним чаще виделась, глядишь, у нее бы ничего не вышло. Все из-за этой студии!..


Студийная работа в те времена действительно сплошь состояла из авралов. Очередной аврал явился для Марины роковым – из-за него она потеряла парня. Мы расстроились всем коллективом. Лично я готова была убить эту Лилю. Хорошо, что я тогда не была с ней знакома.


* * *


...Кто мог тогда знать, что через пару лет Лиля выгонит своего гражданского мужа Сережу на улицу!
Я встречусь с ним, когда мы будем снимать сюжет про "кормление бомжей". Сережа, будучи в то время работником благотворительной организации, даст нам интервью после раздачи бездомным бутербродов и чая.
На мой вопрос «Как становятся бомжами?» он ответит:
- Кто как. Например, жена собрала чемоданчик и выставила из дому – вот ты и бомж! Мы вообще мало чем отличаемся от них, – и грустно улыбнется. Безвольный и бесхарактерный бомж Сережа.


Зато в это самое время Марина найдет свое счастье, не выходя из стен монастыря, в подвале которого расположена студия "Кана", а затем уведет за собой "в мир" молодого иезуита.


* * *


...С Лилей нас поселили в один номер в гостинице. Это случилось во Львове, куда группа паломников из Сибири вместе с нашей съемочной командой приехала на встречу с Папой Римским.
Сначала я довольно сухо общалась с соседкой по комнате, вспоминая о подлянке, которую она подложила Марине, однако вблизи Лиля показалась мне довольно безобидной. К тому же у нее украли деньги.
А произошло это так.
Как сейчас помню, сидим мы, паломники, в МакДональдсе. Как вдруг напротив кафе останавливается «папамобиль», из него выходит ... сам Его Святейшество Папа Иоанн Павел Второй! - и не спеша пересаживается в машину кардинала Гузара, попутно всех благословляя! "Все" - это мы, мигом побросав свои гамбургеры, высыпали к нему на пустую улицу со скоростью света.
Хорошо, что оператор Дима успел срочно выхватить камеру и снять бесценные кадры. Иначе нам бы не поверили. Обычно маршрут Папы хорошо известен, и по всей дороге его часами ждут верующие в сто рядов. Счастье, если Папа просто проедет мимо и помашет, - об этом будут рассказывать внукам и правнукам.
А тут – никого, одни мы! И все благословение наше! Бери, сколько унесешь! В этот чудесный момент у Лили и вытащили все деньги.


Все были счастливы. Даже Лиля.
- Это всего лишь деньги, – успокаивала она сама себя. - Деньги – не главное. Пусть это будет моя жертва за благодать этого паломничества.
«Настоящая христианка», - уважительно подумала я.


* * *


Когда мы переманили в киностудию дизайнершу Свету из Сибирской католической газеты, на ее место монахини порекомендовали ответственную Лилю. Весь следующий номер девушки готовили вместе, на том сдружились.
- Схватывает медленно, зато потом хорошо работает, - сказала Света. – И вообще хороший человек.
- А где работает?
- В школе, преподает рисование. Тяжело, говорит, да и денег мало. Хочет уйти, но не знает куда.
- Так, может, к нам? По совместительству с газетой?


Так мы пригласили Лилю на студию – дизайнером, монтажером.
Она пришла не сразу.
- Через два месяца я точно скажу, буду ли я у вас работать. Я хочу сначала пройти компьютерные курсы по дизайнерским программам, - сказала она.
«Вот ответственный подход к делу», - восхитилась я.


* * *


Первый сюжет, который мы вместе сделали во время ее испытательного периода, - пасхальное шествие Крестного Пути. Лиля вначале никак не врубалась в принцип, по которому нужно комбинировать видео, синхроны и музыку, но как только увидела, что их сочетание рождает нечто совершенно новое, очень мощное по воздействию, испытав настоящее потрясение, захотела этим заниматься дальше.
Я в нее очень верила.


Наш директор, священник-иезуит отец Ярослав, фотографировал очень профессионально, хоть фото подразумевал в качестве хобби. Как раз фото и было слабым местом Сибирской католической газеты. Лиля к этому времени стала горячей пропагандисткой этого издания. 
Как-то за обедом они заспорили. Отец Ярослав листал над остывающей тарелкой последний выпуск, то и дело тыча Лиле вилкой в страницы:
- Это что, композиция? Это здесь зачем? При чем тут это? – и, между нами, был совершенно прав.
А потом вдруг устал:
- Извини, что я на тебя накинулся!
- Я рада, что вам понравилось, – с приятной улыбкой отозвалась девушка. 
Мы захохотали. Ярослав обнял ее со словами:
- Спасибо тебе за твой юмор!


* * *


- Почему Лиля в последнее время грустная и все время плачет? Почему она не поехала на свой Алтай, мы же ей дали отпуск? – спросила я Свету.
- У нее неприятности. Не могу раскрывать чужие секреты.
Но Лиля сама рассказала мне обо всем.
- Меня поймали в автобусе с фальшивым проездным. Завели дело, скоро будет суд. А до суда с меня взяли подписку о невыезде. Из-за этого сорвалась моя поездка на Алтай, о которой я мечтала целый год.


Лиля уже наделала кучу глупостей: ее последние деньги пошли на взятку адвокату, который то и дело затевал какие-то сомнительные вещи. Например, он советовал на суде все свалить на мать. 
Лиля не могла думать ни о чем другом.
Я привела ее на заседание анонимной общины при католическом приходе – для проработки своей «зависимости от ситуации». Помогло: девушка перестала чувствовать себя, как перед концом света.
Мы втроем – я, Света и Лиля - регулярно молились в часовне за благоприятный исход дела. В судебные документы Лиля сунула реликвии Олимпии и Лаврентии, украинских сестер-монахинь, сосланных в Сибирь за веру, - мы о них только что сделали фильм.
- Уж эти-то долго общались с правоохранительными органами – поди заступятся, – сказала я.
И чудо произошло: дело прекратили. Суда никакого не было.


Лиля была счастлива. Улыбчивая, довольная, то и дело льнула к Свете, обнимала меня. С энтузиазмом взялась за новые проекты. Все на студии ее радовало. Училась монтировать, снимать на камеру, формировать обложки.
Она не опаздывала и не убегала раньше времени. Усидчивая, медлительная, от звонка до звонка высиживала за компьютером, постигая премудрости. Медленно, но верно. У нее не было легкости воображения и искрометности Светы, но была в ней какая-то стабильность.
Правда, в ту общину Лиля ходить перестала: видимо, не хотела раскрывать душу без необходимости, а необходимость миновала.


* * *


Лиля постепенно удивляла нас все новыми гранями своей личности.
Например, она очень любила природу, - можно сказать, через природу ощущала Бога. Даже стояла у истоков зарождения общины экологических христиан, которую попытался основать в Сибири один польский миссионер, ее давняя любовь. Но затея успехом не увенчалась – кому охота жить в глуши.
- А я бы согласилась, – говорила Лиля. – Там так красиво! И вообще там есть все для жизни, - человеку ведь не так уж много нужно. Может, еще и уеду в деревню.


Я отметила, что Лиля во время съемок интуитивно выстраивает правильную композицию кадра. Бродя с камерой по монастырскому двору, она снимала все, на что падал глаз,  - цветы, тополя, овчарку Рекса. Я увидела, что у нее к этому есть способности, ведь она, как оказалось, была еще и художницей, много лет посещала изостудию для взрослых.


Как-то нам с ней довелось снимать Пастырскую конференцию в зоне отдыха.
В самой конференции, как обычно, мало чего интересного. Как сказал один священник, "обсудив Иисуса Христа, пошли на кофеечек".
Зато на улице стояла шикарная осень, или «бабье лето». В перерывах мы с удовольствием бегали с камерой по лесу и по берегу Оби за красно-желто-зелеными пейзажами. Было фантастически красиво.
- Как мне нравится этот клен! – говорила Лиля, показывая на дерево с красными резными листьями. – Сейчас, когда листиков мало, кажется, что они зависают в воздухе, а стволики такие четкие...
- Сроду бы не обратила внимания, – изумилась я.
- Это надо заметить, – серьезно сказала Лиля. 
Она и правда как-то по-другому все видела.


На этой конференции наш епископ много говорил о грядущем юбилее – столетии новосибирской католической общины.
- Все организации должны подумать, как они могут проявить себя на этом торжестве. Вот, помню, когда была Месса освящения Кафедрального собора…
«Сейчас опять скажет, что «Кана» ничего не сняла – по гроб жизни теперь будет вспоминать!» - подумала я.
(«Ничего» - это битых два часа съемок. Однако отец Епископ все равно был разочарован "халатной" работой студии, при каждой встрече припоминая мне об этом. Почему именно мне? – да потому что я единственная уцелела из той первоначальной компании, хотя к тем съемкам не имела никакого отношения). 

- Спорим, что он сейчас скажет, что «Кана» ничего не сняла! – быстро зашептала я Лиле на ухо.
- На что?
- А есть у тебя что-нибудь вкусное?
- Конфета в пальто, - растерялась Лиля. – А почему ты так уверена, что он так скажет?
- Спорим? Скорее! А еще на апельсин с булочкой! Их дадут нам на обед, – я протянула Лиле руку.
Не успели мы разбить рукопожатие, как Владыка грозно подытожил всю свою предыдущую речь:
- …А «Кана» ничего не сняла!
И не мог понять, почему мы обе на галерке давимся от смеха.
Зато когда я столкнулась с ним в дверях, вынося с обеда полные руки проспоренных деликатесов, я радостно поблагодарила его:
- Спасибо, спасибо, отец Епископ!
- За что? – удивился Владыка.
- Вы сказали, что «Кана» ничего не сняла, и я выиграла у Лили столько вкусного! В следующий раз я поспорю с кем-нибудь на большую сумму. А вообще - мы могли бы с вами работать вместе! - и, вконец распоясавшись, я хулигански подмигнула ему.
Никогда не видела, чтобы Епископ так смеялся.
Кстати, больше я от него не слышала про «"Кана" не сняла».


* * *


Наш Епископ, фактический хозяин студии, обожал немецких бабушек. Те еще помнили поволжское благочестивое детство и огромные готические храмы вдоль берега Волги. Пережив ужас переселения, голод, смерть близких, лесоповал, но сохранив в подполье традиции веры, они вырастили кучу детей. Их оставалось все меньше и меньше. 

Мы с Лилей получили задание снять одну из них – бабу Циту, которой за девяносто лет. Для этого отец Алекс захватил нас с собой, когда на машине поехал служить в алтайское село Тальменку.

Честно говоря, я не особо верила в успех замысла. Во-первых, Лиля толком не знала камеры. Во-вторых, бабушка Цита уже сильно болела. В-третьих, ее пожилая дочь на этот день наняла мастера, чтобы обшить дом сайдингом, и ей было не до нас. Тетка не скрывала своего неудовольствия по поводу Мессы, которую монахини захотели провести прямо у бабушки в комнате. А в свою очередь я нервничала от того, что бабушкина комнатка темная, крохотная, некуда поставить камеру.
В общем, все против нас. Надежда только на чудо.


Но раз была Месса, то было и чудо. Была святая бабушка, был Иисус под видом хлеба и вина, был красивый молодой священник-немец, тоже из ссыльных, и был Святой Дух. 

Правда, когда мы записывали синхрон старушки, я ни слова не понимала, потому что все вопросы отец Алекс задавал по-немецки, и ответы соответственно были на немецком. Магнитик от микрофона вдруг провалился бабушке за шиворот черного платья, и мне пришлось самой держать микрофон на вытянутой руке около ее морщинистого лица.
«Боже, про что она так долго говорит! Я совсем не контролирую ситуацию», – переживала я, изнемогая от усталости.
А слепая бабушка все рассказывала и рассказывала про Поволжье, про ссылку. В процессе жестикуляции наткнулась на мою руку:
- Кто здесь?
- Это Ольга, - успокоил ее отец Алекс.
Баба Цита погладила меня по руке, продолжая свой рассказ. И рука перестала болеть...


Правда, нам с отцом Алексом еще придется изрядно попыхтеть над переводом. Я задним числом наконец выясню, про что говорила баба Цита: как она и ее дети голодали на поселении, побирались, болели, но ни один из них не умер. Про то, как Цита уповала на Бога, и как Господь помиловал всю семью.
Лиля сняла ее лицо крупным планом. Меня потрясли глаза, несмотря на то, что они уже не видели: в них было детское удивление и радость. Это были глаза святого счастливого человека, который не боится смерти.


Сюжет родился легко.
Сестра Мария рассказала нам, что Цита заболела еще лет тридцать назад. А было ей уже за шестьдесят.
- Кто же будет меня хоронить? Священников-то нет! – волновалась бабушка.
- ...Для нее это была прямо проблема, - рассказала монахиня. – Она думала-думала, наконец решила записать свои похороны на аудиокассету – весь обряд, все песни, все молитвы. Интересно, что она на кассете говорила о себе в третьем лице – «несут ее», «оплакивают ее». Она представляла себе это так: все родные соберутся на похороны и, включив магнитофону, пропоют вместе с ней все нужные песни!


Но случилась неприятность: в дом залезли хулиганы и кассету украли - вместе с магнитофоном, в который она была вставлена!
Тогда баба Цита записала новую кассету. Техническую помощь ей оказал внук Ваня. В конце «похорон» на кассете даже звучит бабушкин голос: «Ваня, выключай!» (Умора!)


Монахини переписали эту кассету для себя - это реликвия, такое мощное свидетельство веры.
А Цита сказала, что теперь она совсем не боится умирать, потому что сейчас много священников, и ее найдется кому похоронить без кассеты.


Фильм «Как я себя хоронила» стал первым фильмом, который я смонтировала из Лилиных съемок. Мы обе не ожидали, что он получится таким трогательным.


* * *


А все это время в «Кане» не утихала «мышиная возня» интриг.


Каждый новый пришелец был «котом в мешке». На каждого такого «кота в мешке» я, как редактор, возлагала огромные надежды. О том, что они не сбылись, становилось ясно через пару месяцев, когда этот «кот» осваивался и вылезал из «мешка». К этому времени он успевал обучиться на студии компьютерному монтажу или съемке на камере.


«Кот» теперь хотел больших денег. Или хотя бы руководящей должности. Но кем хотел руководить? Как правило, мной – надо же кому-то дело делать. «Кот» интриговал. С переменным успехом. Порой у «Кота» даже получалось взгромоздиться на какую-то придуманную им вышестоящую должность и некоторое время отчитываться моей работой. Но, как правило, недолго. В конце концов «Кот» уходил на все четыре стороны. Приходил новый.


Но вот на студии появилась Лиля, вроде бы настоящая христианка и старательный работник. Ну не чудо ли! И что, неужели «Кана» наполнилась молитвами, идеями, Святым духом, любовью?
...Стоп, стоп! Ни-че-го подобного не произошло. Мечты  остались мечтами… Весь этот гниловатый "католический" народец не столько работал, сколько интриговал, клеветал, плел заговоры... То, что происходило в «Кане» по отношению ко мне, могу назвать только одним словом – «травля». К сожалению, травля происходила с молчаливого согласия Лили.


Нет, она не проявляла специальной активности. Обыск в моем столе, распускание сплетен, провокации – это не она, это другие. Но Лиля обо всем была прекрасно осведомлена.
Так я и не поняла, в какой момент Лиля из единомышленницы и преданной ученицы превратилась в моего злейшего врага. И почему так случилось...

- Лиля, я понимаю, что у каждого из них есть своя выгода, чтобы выжить меня, но ты-то почему против? - не выдержала я как-то раз. - Мы ведь ни разу не поссорились!
- А может, мне за других обидно!
Тем не менее Лиля не гнушалась обращаться ко мне за профессиональными консультациями, параллельно наговаривая на меня начальству…
- Студия не развивается, пока ОНА здесь, – говорила Лиля. - А я хочу развиваться, поэтому останусь только тогда, если уйдет ОНА.
Мой разум отказывался это воспринимать.


* * *


Когда меня пригласили на съемки в приходы на юге России, я предложила Лиле поехать со мной в качестве оператора. Она не могла не согласиться – она сама родом с Юга, и ей предоставлялась возможность побывать в родных краях.
«Может, помиримся в дороге», - размечталась я (мне казалось, что Лиля стала жертвой какой-то дьявольской зомбификации).
В поезде Лиля постоянно переписывалась при помощи эсэмэс-сообщений по мобильнику. Ждала какой-то важной информации. И дождалась - я поняла это по торжествующему взгляду, полному ненависти, который она бросила на меня. Она уже что-то знала, чего не знала я, но мне не сказала.
«Наверное, принято какое-то решение насчет меня", - догадалась я. 
Но я тут же запретила себе об этом думать. Доделать бы дело как следует.
Мда... Мне предстояло целый месяц жить и работать с человеком, который меня ненавидит без объяснения причин...


Кстати, трудно с Лилей пришлось не только мне.
Лиля завела моду молчаливо демонстрировать священникам, принимавшим нас в своих приходах, свое неодобрение. Взрослые дяди терялись, расстраивались, как дети, пытаясь угадать, чем успели ее обидеть. 
Так, молодой настоятель Ростовского прихода даже попытался выяснить у меня, что не так. Кажется, Лиля осуждала его за то, что он не придерживался достаточно бедного, по ее мнению, образа жизни, и за излишнюю в ее понимании веселость. Так или иначе, но в один прекрасный момент ему надоело жить под домокловым мечом немой укоризны в больших глазах, и он нас обоих попросту... выпер!
Я не выдержала:
- Ты это специально людей на уши ставишь? Да рядом с тобой трудно дышать! Прекрати, не мешай мне работать, а то дома я тебе устрою такую головомойку!
Странно, но угроза подействовала: фокусы исчезли, и рабочая атмосфера восстановилась.


* * *


Кроме Ростова, мы побывали в Саратове, Таганроге, Новочеркасске, Азове и других городах и селах, и везде нас душевно принимали.
Один раз на машине со священником случайно заехали аж в Краснодарскую область, - как раз в ту станицу, где у Лили живут родственники. Несмотря на то, что мы до самого вечера мы были заняты на съемках, ей удалось с ними созвониться, - одна из местных католичек сообщила нам их номер, - и Лилиной радости не было предела.


А в Азове мы встретили Лену и Максима, героев старого сюжета, который мне когда-то довелось смонтировать. Максим – бывший наркоман, а Лена – главная активистка прихода. Мы не были знакомы лично, но при встрече бросились друг к другу, как родные. И вообще на нас в изобилии сыпались подарки судьбы в виде интересных сюжетов, чудесных людских историй, забавных ситуаций.


Между делом я заметила, что у Лили явно пошла какая-то ломка. Вначале она мучительно старалась поддерживать в себе огонек ненависти ко мне. Как вдруг,  увлекшись работой, мы стали общаться дружно и весело. Не могла она не видеть, что я реально хороший профессионал, в чем лишний раз убедилась на Юге. 
Спохватившись, взяв себя в руки, Лиля заставляла себя вернуться на прежние позиции. Наутро я снова натыкалась на полный ненависти взгляд... (Кажется, Лиля уже была в курсе, что меня скоро выгонят).


- Лиля, у нас есть два часа перерыва. Пойдешь на море?
- Нет! – легла на диван лицом к стене.
А на следующий день сама попросила:
- Ольга, возьми меня на море.
...На пляже я купалась, а Лиля все смотрела и смотрела на серо-голубую гладь Азовского моря и на безмятежное небо. Опять она видела то, чего не видела я.
- Как я хочу порисовать море! – сказала она. – У моря совсем другой цвет, чем у неба, и вообще – воду надо рисовать по-другому, чем воздух.
- А как? – заинтересовалась я.
- Этого так не объяснишь...


В Азове на молитвенном собрании священник попросил каждого из присутствующих, включая нас, поделиться мыслями по поводу Евангелия. Не помню, какое в тот раз было чтение, но мне в память почти дословно врезалось все, что сказала тогда Лиля:
- Очень трудно быть настоящей христианкой. Мешают друзья, которые ждут от тебя определенных действий. И когда я делаю так, как они хотят, мне кажется, я пропускаю что-то важное …


Вот что она сказала.
Мы вернулись в Сибирь почти примирившимися.


* * *


При первой же возможности я записалась в Лилину изостудию – уж очень мне хотелось узнать, как правильно рисовать воду и небо.
А вот из привезенных с Юга видеоматериалов я почти ничего и не успела смонтировать: в в это самое время меня выгнали из «Каны».
Зато Лиля получила мою должность...


...После этого мы столкнулись один только раз, на изостудии, где я теперь пропадала все свободное время. 
Лиля как раз заканчивала рисовать натюрморт.
- Я что, заняла твое место? – обернулась она, заметив, что я подошла.
Я кивнула: в своей группе я тоже рисовала эти горшки именно с этого ракурса. Лиля быстро сгребла мелки, освобождая для меня мольберт.
«А ведь так и есть: да, ты заняла мое место, – подумала я, доставая свою сангину. – В «Кане»...


Через год, поселившись на маленьком острове в Таиланде, на берегу океана, почти каждый день я буду рисовать морские пейзажи с натуры - небо, воду, облака, яхты. Я уже в курсе, как надо рисовать воду...
"Кстати, именно об этом мечтала Лиля, - вдруг вспомнила я. - Странно, но вроде как я тоже «заняла ее место»? Какая-то ирония судьбы..."


* * *


- ...А ты знаешь, что Лиля стихи пишет? – как-то спросил меня художник, наш учитель.
- Нет...
- Вот, почитай! Хорошие стихи, – и он, порывшись в своем художественном беспорядке, достал для меня тоненькую книжку с авторскими графическими иллюстрациями.


Да, стихи были хорошие. О горах. О любви. О Боге. Красиво.
И мне вдруг стало ее жаль. Я уже слыхала, что после моего увольнения Лиле устроили такую же травлю, как и мне…


«Как же трудно с такой душой ей будет пережить все, что она сделала мне», - подумала я.
И больше на нее не сердилась.


Ко Самуи 2009

Как себя вести?

Много лет назад я побывала на "Каникулах с Богом".

Один польский миссионер прочитал лекцию о человеческом общении, которую я помню до сих пор. Ему удалось сформулировать и проговорить достаточно тонкие вещи на тему, как подобает вести себя настоящему христианину и - просто приличному человеку. (Парадокс в том, что просто приличные, интеллигентные люди, даже неверующие, безо всяких напоминаний соблюдают определенные правила поведения, а в христианских общинах, как показывает опыт, то и дело происходят грубейшие нарушения. Почему? Загадка!)

Кроме того, Марек - так звали этого миссионера - развенчал целый ряд мифов.
К примеру, мы не всегда правильно понимаем слово "любовь". Существует расхожее мнение, что если любишь, "надо интересы другого ставить выше собственных" - это цитата из интервью со встречи католической молодежи. А разве это правильно? Это называется "созависимость", и от этого долго лечатся у психологов и в анонимных группах созависимых.

Там им говорят, что человек должен прожить свою жизнь, а не чужую; не должен брать на себя ответственность за счастье другого или других.

И вообще - как поступить в той или иной ситуации? Можно ли идти против всех? Всегда ли прав коллектив? Что делать, когда человек узнал, что о нем сплетничают: разбираться или "остановить снежный ком на себе"? Можно ли составлять мнение о человеке через чужое мнение? Если друг не прав, надо ли его поддерживать из дружбы? Как стать эмоционально независимым? Что значит свобода? Нужно ли дружить на работе? Если все бьют одного, может ли это быть "за дело"?

И так далее. Тут взрослый-то не всегда знает, какую позицию занять, а что сказать о молодом человеке! Идти против всех страшно. Но истина одна, и надо научиться ее видеть.

В общем, я попробовала свести все правила поведения, которые вспомнила, в один список.

1. Общайся на уровне текста, но не на уровне подтекста.
2. При составлении мнения опирайся только на факты, а не на эмоции.
3. Старайся выстраивать общение с человеком напрямую, игнорируя любой чужой опыт общения с ним, а тем более сплетни о нем. Старайся сохранять свободу от посторонних мнений об этом человеке, даже если это мнения друзей и родственников.
4. Отделяй эмоции и личные отношения от существа дела. Пытайся искать выход из проблемы не эмоционально, а конструктивно.
5. Не нарушай психических границ другого человека: не говори ему "ты такой-сякой"; не упрекай его со словами "ты никогда" или "ты всегда"; не сообщай ему, о чем он якобы "думает" или что он "хочет"; не приказывай ему "ты должен" или "тебе необходимо"; не вторгайся в сферу его ответственности.
6. Не обвиняй людей. Осуждай поступки или дела по работе, но не обсуждай характеры.
7. Действуй в рамках только собственной ответственности, отпусти людей поступать так, как они считают нужным, признай за ними право на ошибку, позволь событиям идти своим чередом.
8. Не оправдывайся ни перед кем. Сохраняй независимость от мнений других людей о тебе. Критерий поведений - только твоя совесть.
9. Спокойно и с достоинством признавай свои ошибки с точки зрения собственного права на ошибку.
10. Не пытайся никого изменить, вместо этого измени отношение к проблеме: подумай о себе - как поступить в данной ситуации. Ты свободен в своем решении - независимо от людей и обстоятельств.
11. Не допускай по отношению к себе даже минимального проявления вербального насилия со стороны другого человека.
12. Не передавай человеку неприятных слов, которые о нем сказал кто-то другой.
13. Если слова или жесты собеседника читаются неоднозначно, на всякий случай придерживайся положительной интерпретации.
14. Пусть сплетня, рассказанная тебе, не пойдет дальше тебя.
15. Не читай чужих писем и не выстраивай отношений с людьми, исходя из информации, полученной незаконным путем.
16. Будь открытым на людей. Не демонстрируй недовольства, а скажи прямо. Если что-то неясно, то лучше переспроси.
17. Не говори людям неприятные вещи под видом шутки. Шутка должна радовать, а не жалить.

На бумаге все это вроде бы выглядит, как ряд прописных истин, а в жизни мы, к сожалению, то и дело их нарушаем...

 Зато будет с чем сходить на исповедь:)

Католики с острова Самуи

Дорога к храму

Молодежная встреча в Кемерово

Ангарские истории

http://lifekino.ru/authors/18-skvirskaya-olga/articles/234-angarskie-istorii

Исправительные колонии и лагеря - это градообразующее предприятие Ангарска. Нетрудно понять, откуда там столько католиков.
Когда мы приехали снимать католический приход, мы не могли обойтись без съемок лагерной вышки - знаковый кадр, хоть и знали, что это запрещено. Несмотря на то, что мы снимали из движущейся мимо лагерного забора машины, нам навстречу уже бежал взвод с овчарками. Там мы попали в исправительную колонию строгого режима:)) Поскольку за рулем машины был польский католический священник,  то поначалу нам начали бодро шить шпионаж.
А потом - то ли молитва помогла, то ли охранники решили не связываться с журналистами, но все обошлось. Правда, нас отвезли в милицию, потом допрашивали спецслужбы, специально прибывшие из Иркутска, а после освобождения корреспонденты местного телеканала даже взяли у нас интервью...
И мы даже не опорздали на свой поезд. Правда, всю дорогу пили...:))